Я с родителями почти ежегодно приезжала в Москву на летние или зимние каникулы. Тогда она представала именно такой, какой ее описывают в старых песнях. Вот мы – шестилетняя я и пятилетняя Ленка в бежевых вельветовых костюмчиках – стоим на Красной площади и держим за руки дедушку: он, как ветеран войны, провел нас в Мавзолей без очереди. А вот мои задорно подпрыгивающие хвостики – я гоняю голубей по Пушкинской площади. Пампуша (так москвичи ласково называют Александра Сергеевича) задумчиво взирает на нас, а мама спрашивает племяшку: “Леночка, кто …

Вам никогда не доводилось побывать в нашем прекрасном городе,
Над вечерней рекой не мечтал до зари,
С друзьями ты не бродил по широким проспектам,

Похоже, ты ещё не посетил самый прекрасный город на планете!

Еще не за горами то время, когда я с родителями почти каждый год приезжала в Москву на летние или зимние каникулы. Тогда она была именно такой – как в той старой песне.

Мы с Ленкой, шести и пяти лет соответственно, в одинаковых бежевых вельветовых костюмчиках, стоим на Красной площади, держа за руки дедушку. Он, как ветеран войны, провел нас в Мавзолей, минуя очередь. А вот мои хвостики игриво подпрыгивают, пока я гоняю голубей по Пушкинской площади. Памятник Александру Сергеевичу, которого москвичи ласково называют Пампушей, задумчиво смотрит на нас, а мама обращается к племяшке: “Леночка, кто это?”. Ленка смущенно замолкает. “Алекса-а-андр… Серге-е-евич…”, – подсказывает мама. “…Горький!!!”, – радостно восклицает Ленка. А вот мы с мамой проходим мимо памятника Маяковскому, у подножия которого на снегу кто-то оставил надпись: “Я в Пекине”. “И мы туда?” – спрашивает мама. “Ура!” – поддерживаю ее, и уже через полчаса… нет, мы не сидим в самолете, летящем в Пекин, а наслаждаемся бараниной “Шаолиньский монастырь” в китайском ресторане.

Спустя годы Москва стала моей второй родиной. Этот процесс был небыстрым – Москва слезам не верила. Впрочем, после теплого и гостеприимного Баку мне не хотелось доверять холодному и равнодушному городу, который не спешил открывать нам свои некогда просторные объятья. Мы перестали быть для него людьми, удостоенными звания гостей столицы, и приобрели унизительный статус беженцев.

Теперь, прожив здесь 13 лет, я чувствую, что этот город стал мне родным. Пусть ушло, осталось в прошлом время, когда девушки танцевали на площадях, пусть я больше не могу распугать голубей на Пушкинской – там, где когда-то резвилась я, теперь пьют кофе в “Кофетун”, пусть… Я все равно люблю ее – мою огромную Москву. Это чувство пришло ко мне не сразу. Девять лет назад, когда я вернулась из Штатов, мой отец, то ли намеренно, то ли случайно, решил проехать на машине по центру города. И тогда я впервые увидела эти золоченые купола, красные звезды, широкие набережные – и по-новому: с гордостью и любовью. Именно тогда я особенно ясно осознала смысл слова “патриотизм”. Находясь подолгу за границей, я тоскую по ней, моя тоска глубока и сильна, она причиняет боль в сердце.

Тоскую по Перово, где я прожила первые два года, по станции метро “Ждановская”, ныне имеющей неудобоприятное наименование “Выхино”, по Вешняковской церкви и классицизму Кусковского парка с отражающимся в воде пруда розовым фасадом дворца графов Шереметевых.

Тоскую по ландышам лесистого Новопеределкино, по писательским дачам в Переделкино, по церкви, где меня крестили, и по кладбищу, где покоятся Арсений Тарковский, Борис Пастернак, Вадим Сидур, Корней Чуковский. Рядом с могилой последнего стоит Чудо-Дерево, на его ветвях дети развешивают башмачки и игрушки…

Тоскую по Югу (или Юго-Западной), где я получала образование в 43-й (ныне 1543-й) гимназии, известной в народе как “Синагога”, по торговому киоску возле метро, где впервые в жизни поцеловавшись – почувствовав неловкость из-за встречи с хулиганом и Семиным, который остался на второй год, она пробормотала: “Я не так поступаю..”

На Арбате, в его Старой части, у стены, посвященной Цою, можно было увидеть молодого человека в бондане и косухе с символикой “Крематория”, уплетавшего маковый кругляш из магазина “Бублики”. А на Новом Арбате располагалась редакция газеты, где была напечатана моя первая статья, и я, испытывая гордость за это достижение, направлялась к метро по бывшей Калининской улице, крепко держа в руке свой первый авторский номер и заработанные деньги – гонорар, который я совсем не ожидала получить.

Тоскую по неизменному монументу Ломоносову, который стоял перед зданием факультета журналистики на Моховой улице – месту моего счастливого студенчества, по Манежной площади и по скамейкам в прохладном Александровском саду, где мы любили проводить время, прогуливая лекции. Тоска по старым, душевным Патрикам и кафе “Маргарита”, где владельцы словно сошли со страниц романов Булгакова.

Тоскую по Чистым Прудам и Мясницкой, ведь три года я работала в здании “АиФ”, известном как “желтый особняк”. В кафе “Пироги” всегда можно было случайно встретить знакомого.

Тоскую по маленькому, уютному Камергерскому, где, прогуливаясь под большими снежинками, я хранила в душе свои чувства, весну и чудо.

В кофейнях “Coffee Bean” на Кузнецком мосту и станции “Лубянка” я по-прежнему надеюсь, что однажды Он приведёт меня туда, возьмёт меня за руку и, указав на надпись на мраморной стене, скажет: “Знаешь ли ты, что значит “Лубянка”? Лублу Янку”.

Тоскую по Центральному Дому Художника на Крымском валу, ведь после посещения этого места в памяти остаются незабываемые впечатления. Особенно запоминаются вернисаж и Кладбище Погибших Памятников, расположенные за ЦДХ. Также вспоминаю театр Пушкина и его филиал, из которого не раз уходила, едва сдерживая слезы, чтобы затем утешить себя порцией недорогого сливочного мороженого в вафельном стаканчике в “Макдоналдс.

По Воробьевым горам, место, которое в последнее время я все чаще посещаю свадебными кортежами моих друзей, по которым я скучаю ничуть не меньше, чем по Москве, ибо они – ее неотъемлемая часть…Я скучаю. Я очень скучаю по тебе, мой город.

Ты, читатель, запомнишь мои слова, только если посещаешь и видишь хотя бы однажды лучший город на Земле..”