Ребенок воспринимает школу с интересом, подобно ожиданию воскресенья: он предполагает, что произойдут какие-то события, хотя и чувствует, что период беззаботности подходит к концу и начнется новый этап.

За два часа шестилетний ребенок способен решить около десятка кроссвордов из детской книги; посмотреть тысяча первую серию «Жестокого ангела»; перечитать несколько раз невыносимо розовый журнал «Барби»; случайно капнуть зубной пастой на экран монитора и объяснить это тем, что «птичка пролетала и что-то уронила»; по собственной инициативе подмести пол на кухне; позвонить дедушке на работу во время важного совещания, чтобы рассказать о приснившемся накануне зеленом коне с бежевым всадником.

Притворившись, что читаю книгу, я не сводила глаз с дочери в течение двух часов. Ее детские шалости гармонично сочетались с добрыми поступками, а также с просмотром не самого умного сериала, и это мне понравилось. Сейчас дочь живет последние месяцы, делая все, что ей вздумается. Я осознаю, что подобный распорядок не просто неверный – он неправильный, но в моем сердце звучит мелодия «Прощания славянки», проводники объявляют отправление поездов, на перроне валяются окурки. Я замечаю, что мне хочется завыть, всхлипнуть и повязать платок, который я никогда не носила. Звучит песня та-ра-ра-ра, придорожная. Осенью нас ждет школа. Мы отправляемся реализовывать конституционное право на общее среднее образование.

Ребенок не понимает, что это за учреждение. «В школу», – говорит ее бабушка с благоговейным страхом. «В школу», – с почтением произносит дед. «В школу!» – и мой голос полон неискренней радости… Дитя воспринимает школу с интересом, подобно ближайшему выходному дню: произойдет что-то интересное, хотя у нее уже возникло сомнение, что сладкая жизнь скоро закончится и начнется другой период.

Горечью отличается эта ягода, — два ведра. Или десять лет. Или даже усилиями, предпринятыми на уровне министерства образования, все двенадцать. В таком случае она покинет «службу» зрелой восемнадцатилетней девушкой. Неплохо, если она не станет матерью… Куда я отвлекся, хотя, если честно, что в этом плохого… Я составляю предсказание, которое не пригодится никому и никогда не сбудется. Я наблюдаю за ней сквозь полуприкрытые веки. Она же очищает монитор губкой для мытья посуды и бормочет: «Ну, проказницы-птицы, повредили инструмент труда…» Дверь на балкон, разумеется, плотно закрыта.

В течение двух часов шестилетний ребенок потенциально способен выучить стихотворение, выполнить домашнее задание по математике и написать диктан по русскому языку. Однако это возможно лишь при наиболее благоприятных условиях…

Будущие трудности, как и для всех матерей, заранее вызывают у меня беспокойство. Как будут развиваться отношения со школой? Взаимодействие с педагогом и сверстниками – это одно, но существует и другой аспект: отношения с информацией, с новыми знаниями, с новым звучанием. Я, в сущности, желаю лишь одного: чтобы поток информации не обрушился на ребенка как враждебный, подавляющий и ограничивающий его.

Поразмыслив над нашими беседами в свете всего речевого окружения, сформировавшегося за годы ее жизни, я неожиданно пришла к необычному и не совсем приятному заключению: с ней можно откровенно и без стеснений обсуждать любые вопросы. О любви и смерти, о верности и предательстве, о детях, рождение которых не всегда происходит из простых обстоятельств, о деньгах, с которыми у меня не сложились отношения, но, возможно, мой опыт окажется для нее ценным… Это, конечно, не настоящий диалог, а скорее «выступление по просьбам слушателей», но она выступает в роли внимательного и требовательного слушателя.

— От чего умер дедушка Артура?
— От цирроза печени, детка.

— Ему причиняла сильную боль? Что представляет собой это заболевание? Какие факторы вызывают его развитие?

Я рассказываю. На ее лице, в промелькнувших тенях, читались ужас, изумление, грусть, безнадежность, сожаление. Это продолжалось около получаса. Затем она села перед телевизором и рассмеялась над мультфильмом. Забывает ли она что-то? Переключает ли внимание? Переключает – безусловно. Но что-то все равно не выходит из головы.

Возможно, ей удастся справляться с негативными переживаниями, которыми изобилует школьная среда; возможно, стресс, связанный с первым годом обучения, не окажется такой уж серьезной травмой. Признавая ошибочность моей педагогической практики с самого начала (она слишком основана на интуиции, не имеет системы, безответственна и поспешна), я все же осознаю, что два принципиальных отказа были в ней верными.

Первое правило – исключение пафоса в любой форме. Второе – отказ от назидательности и дидактичности, то есть от всего, что в избытке присутствует в традиционной школе. Я полагаю, что у ребенка будет что возразить: его способность внимательно слушать, готовность принимать различные интонации и свое своеобразное, смиренное терпение. Наблюдая за не всегда собранным ребенком, я позволяю себе надеяться, что столкновение между особенностями детства и особенностями школьной системы не так уж и неизбежно. Что касается гибкости мышления, то я не знаю, но, будучи уверенной в его динамичных взаимоотношениях с окружающим миром, я думаю: не так страшен этот опыт, не так страшна школа. Всего за два часа ребенок способен пережить множество жизней, что позволит ему с достоинством отбросить неприятные или неудачные моменты.