Ребенок воспринимает школу с интересом, подобно ожиданию воскресенья: он предполагает, что произойдут какие-то события, хотя и чувствует, что период беззаботности подходит к концу и начнется новый этап.
За два часа шестилетний ребенок способен решить около десятка кроссвордов из детской книги; посмотреть тысяча первую серию «Жестокого ангела»; перечитать несколько раз невыносимо розовый журнал «Барби»; случайно капнуть зубной пастой на экран монитора и объяснить это тем, что «птичка пролетала и что-то уронила»; по собственной инициативе подмести пол на кухне; позвонить дедушке на работу во время важного совещания, чтобы рассказать о приснившемся накануне зеленом коне с бежевым всадником.
Притворившись, что читаю книгу, я не сводила глаз с дочери на протяжении двух часов. Незрелые шалости вполне гармонично сочетались с добрыми поступками, а также с просмотром не самого умного сериала, и это мне понравилось. Ребенок сейчас живет последние месяцы, руководствуясь принципом «хочу – делаю». Я осознаю, что такой распорядок не просто неверный, а и порочный, но в моей душе звучит «Прощание славянки», проводницы порицают провожающих, на перроне тлеют окурки. Я замечаю, что мне хочется завыть, всхлипнуть и завязать под горлом платок, который я никогда не использовала. Лейся, песня та-ра-ра-ра, придорожная. Осенью нас ждет школа. Мы отправляемся реализовывать конституционное право на общее среднее образование.
Ребенок не понимает, что это за учреждение. «В школу», – говорит ее бабушка с благоговейным страхом. «В школу», – с почтением произносит дед. «В школу!» – и мой голос полон неискренней радости… Дитя воспринимает школу с интересом, подобно ближайшему выходному дню: произойдет что-то интересное, хотя у нее уже возникло сомнение, что сладкая жизнь скоро закончится и начнется другой период.
Горькой ягоде отпущено два ведра времени. Или десять лет. А возможно, и двенадцать, благодаря усилиям минобразовских работников. В таком случае она покинет систему зрелой восемнадцатилетней девушкой. К счастью, если она не станет матерью… Что же меня на это толкает, хотя, если подумать, в этом нет ничего плохого… Я составляю предсказание, которое никому не потребуется и никогда не сбудется. Я наблюдаю за ней исподлобья. Она же очищает экран монитора губкой для мытья посуды и бормочет: «Ну, проказницы-птицы, повредили инструмент труда…» Дверь на балкон, разумеется, надежно закрыта.
В течение двух часов шестилетний ребенок потенциально способен выучить стихотворение, выполнить домашнее задание по математике и написать диктан по русскому языку. Однако это возможно лишь при наиболее благоприятных условиях…
Как и многие мамы, меня заранее беспокоят предстоящие трудности. Неизвестно, как выстроятся отношения со школой. Взаимодействие с педагогом и сверстниками – это одно, но существует и другая сторона: усвоение информации, новых знаний, новых звуковых сочетаний. Мое главное желание – чтобы поток информации не обрушился на ребенка как враждебный, подавляющий и ограничивающий.
Поразмыслив над нашими беседами в свете всего речевого окружения, сформировавшегося за годы ее жизни, я неожиданно пришла к необычному и не совсем приятному заключению: с ней можно откровенно и без стеснений обсуждать любые вопросы. О любви и смерти, о верности и предательстве, о детях, рождение которых не всегда происходит из простых обстоятельств, о деньгах, с которыми у меня не сложились отношения, но, возможно, мой опыт окажется для нее ценным… Это, конечно, не настоящий диалог, а скорее «выступление по просьбам слушателей», но она выступает в роли внимательного и требовательного слушателя.
— От чего умер дедушка Артура?
— От цирроза печени, детка.
— Ему причиняла сильную боль? Что представляет собой это заболевание? Какие факторы вызывают его развитие?
Я рассказываю. На ее лице, в промелькнувших тенях, читались ужас, изумление, грусть, безнадежность, сожаление. Это продолжалось около получаса. Затем она села перед телевизором и рассмеялась над мультфильмом. Забывает ли она что-то? Переключает ли внимание? Переключает – безусловно. Но что-то все равно не выходит из головы.
Возможно, ей удастся справляться с негативными переживаниями, которыми изобилует школьная жизнь; вероятно, стресс, вызванный первым годом обучения, не станет для неё серьёзной психологической травмой. Признавая, что с самого начала моя педагогическая практика была ошибочной (она основывалась на интуиции, была хаотичной, безответственной и поспешной), я всё же осознаю, что в ней было правильным лишь два отказа.
Первое правило – исключение пафоса в любой форме. Второе – отказ от назидательности и дидактичности, то есть от всего, что в избытке присутствует в традиционной школе. Я полагаю, что у ребенка будет что возразить: его способность внимательно слушать, готовность принимать различные интонации и свое своеобразное, смиренное терпение. Наблюдая за не всегда собранным ребенком, я позволяю себе надеяться, что столкновение между особенностями детства и особенностями школьной системы не так уж и неизбежно. Что касается гибкости мышления, то я не знаю, но, будучи уверенной в его динамичных взаимоотношениях с окружающим миром, я думаю: не так страшен этот опыт, не так страшна школа. Всего за два часа ребенок способен пережить множество жизней, что позволит ему с достоинством отбросить неприятные или неудачные моменты.
